Старые вещи

память / Миниатюра / Читателей: 77

Инфо

из цикла “Городок“

  Вечерний зимний уют. Сумерки наступают так скоро, что день в моем детском представлении похож на яркую птицу, мелькнувшую за покрытым инеем окном.
  Горит лампадка под образами, качаются по стенам кружевные тени, падают на деревянную точёную этажерку. Она очень нарядная, каждая полочка украшена вышитой синими цветами белоснежной салфеткой. И столько там чудесных, притягательных вещей!
  Стоит там стеклянный термометр, совершенно прозрачная призма с тоненьким красным столбиком сбоку. Столбик с делениями, они показывают температуру в комнате. Но не это главное!
  В призме живая зимняя картинка - белая, мохнатая от снега ель, ствол утопает в сугробе. А на верхней ветке - растрёпанная ворона. Сказочный лес.
Стеклодув все это крошечное - выдул, заключил в глубину стекла, а любые замкнутые, словно запечатанные, да еще и объёмные изображения для меня, маленькой девочки, представлялись настоящим волшебством. Можно было взять стеклянное чудо в руки - любоваться и мечтать и представлять себя там, под этой заснеженной ёлкой, в белой-белой, безмолвной ночи.
  Рядом - календарик, - простенький, из голубого пластика. Он был замечателен тем, что циферки чисел и названия месяцев нужно было прокручивать, устанавливать вручную, я эту обязанность очень любила. Гордость наполняла меня - я уже знаю цифры и буквы, как взрослая!
  И на этой же полочке - ещё одна уникальная в своей непостижимости вещь - большой и тяжелый стеклянный шар на широкой ноге, внутри него - лиловые, красные, зеленые и голубые капли. Он был страшно тяжелый. Можно было брать только двумя руками. Я катала его по белому деревянному полу, и звук, который он производил, напоминал брюзгливое гудение сытого летнего шмеля.
  Шар я катала, а призму с термометром переворачивала, там внизу красный заполненный жидкостью столбик кончался круглым крошечным шариком, но он сидел глубоко внутри стеклянной дырочки, и всё же можно было дотянуться до него пальцем, мизинцем, и потрогать эту гладкую красную капельку. И так было хорошо!
  А на самой нижней полке жили большие деревянные конторские счёты. Это была солидная вещь и  самая любимая игрушка. Это был мой экипаж, в него можно было сесть и ездить, гремя деревянными костяшками по полу, где тот не был застелен, и пробуксовывая на красной ковровой дорожке.
Старые счёты сносили непочтительное обращение безропотно. В качестве седоков в них катались все мои куклы и серая полосатая кошка.
  Угол гостиной занимала сахарно-белая печь, а напротив неё, так, чтобы можно было сидеть при открытой дверце в сумерках и смотреть на огонь, стоял воистину царский диван. Это был не диван, а целый дом, дворец. Обитый зеленым штофом, с блестящими гвоздиками по центру торца каждого валика.
Спинка вверху венчалась деревянной резьбой и двумя полочками по сторонам вделанного в резьбу зеркала. Полочки тоже были покрыты салфетками, и на одной из них стояло овальное радио.
Какие замечательно упругие пружины были у моего дивана! Нужно было стать на самую серединку его горба - и , оттолкнувшись, с радостным визгом лететь вверх! В полете можно успеть посмотреться в зеркало.
На зелёной выпуклой спинке, похожей на лягушачий живот, ниже деревянной резьбы, висел гобелен. Быстрые кони мчали карету по каменному мостику через узкую горную речку, такая же узкая дорога убегала к горизонту между скал. С пяти лет это был мой Кавказ. И в карете увозили под горские пули опального Лермонтова...Я очень рано выучилась читать, и первые мои книжки - невесть как завалявшиеся учебники по русской литературе для 7 класса. С портретами и иллюстрациями.
Коврик до сих пор жив у меня, только больше некуда его повесить...
  Возле окна - буфет, столь же прекрасный, как и диван-дворец. На дневном солнце он, покрытый лаком, сиял червонным золотом. Казалось, что от него брызжут лучи.
Я помню, как он стал золотым. Потому что ещё раньше он был под красное дерево. И мы с тётей очень над ним потрудились, обдирая шкурками старую красно-коричневую кожу. До нежного белого слоя. А потом покрыли лаком. И буфет засиял.
В его недрах умопомрачительно пахло, стоило только открыть нижнюю дверцу. В полотняных мешочках там хранились сушеные ягоды - малина, черника, черемуха. Счастье было сесть прямо на пол перед распахнутой, как доброе сердце, дверцей, запустить руку в любой мешочек, набрать горсть и отправлять в рот подвяленные, еще не совсем сухие, потрясающе вкусные и душистые лакомства, в которых сморщилось и засохло летнее сладкое солнце.
  Когда-то здесь меня, совсем крошечную, схватила на руки мама, испугавшись до обморока, потому что я достала, несмышленая, бутылочку с уксусом. Слава Богу, обошлось.
  Вверху шкаф был стеклянным, в три дверцы. Там жила посуда - чешский фарфоровый сервиз, белый с золотом, чашечки такие тонкие, как лепестки цветов. Мне не разрешалось их доставать, я только снизу любовалась. И стопками высились такой же красоты тарелки , только на них, кроме белого и золотого, был еще малиновый узор по ободку. А у самой зеркальной стенки стояли хрустальные бокалы и ваза в виде ладьи.
  В верхней полочке были вырезаны специальные отверстия для вилок и ножей, они висели там, как драконьи сверкающие зубы.
  А на нижней - всякие вкусные вкусности. В высокой вазе - конфеты “Мишка на Севере“ и “Белочка“, сладость и похрустывание ощущаю даже сейчас, когда пишу. И белая сахарница с золочёными рельефными вставками, а в ней - тоненькие золотые ложечки с витыми ручками. А в углу, я знала, стопка плоских банок, черных с тусклой позолотой - прибалтийские шпроты. Любимое моё лакомство. Когда открывали банку, чудесные рыбки лежали там плотно, прижавши брюшки к спинкам, и тоже отливали тусклым золотом. А запах!..
  Я любила шпроты так же, как и сухую копченую колбасу, любила больше сладостей. Став взрослой, так и не изменила прежним привязанностям. Попробовав в гостях у армян суджук, пищу пастухов, удивилась схожести вкуса.
Кочевники явно были в моем роду.
  Но мы о буфете.
  Между низом и верхом - широкая столешница, а над нею во всю длину зеркало. А под столешницей два глубоких ящика со всякой домашней мелочью - щётками, баночками с кремом, мазями, клубками ниток, старыми игральными картами.
А наверху, над посудным шкафом, по бокам две ниши, они закрывались деревянными прямоугольными крышками. Чего только там не хранилось! Старые сталинские и ленинские Почетные грамоты, которыми награждали мою тётю, коробка с фотографиями (всю жизнь со мною эта страсть - разглядывать старые фото), письма от неведомых мне адресантов, с заснеженными ветками, космическими спутниками, летящими сквозь синюю ночь, и снегирями - на картинках в углах конвертов, два тяжеленных тома “Книги о вкусной и здоровой пище“.
А посередине, между двумя нишами, на ровной поверхности стояла потрясающая шкатулка. Она была ручной работы, сшита из открыток, покрытых целлулоидом, - толстыми стежками зелёных ниток. Шкатулка была сложной формы, башенкой, с откидывающейся крышкой, глубокая и гладкая. В ней лежали тётины украшения.
  Буфет отбрасывал солнечных зайчиков на тяжёлую гобеленовую штору с восточным рисунком, шторами были завешены двери спальной.Снаружи они были кремово-зелёные, с бордовыми рисунками, а с изнанки - наоборот, бордовые с зелёными и бежевыми.
На чистом белом дереве стены эти занавеси смотрелись  таинственно и роскошно, как из сказки.
  В спальной два окна, пышная белоснежная кровать с пуховыми подушками, в которых утопает голова, когда засыпаешь. Подушки воздушной горкой,наволочки с мерёжкой, сверху кружевная накидка. Пикейное покрывало, узорчатые подзоры.  Кровать всегда напоминала мне белого лебедя, выплывающего из полумрака.
Казалось, она сама любуется собою, удваиваясь и утраиваясь в зеркале трюмо на комоде.
О сладкие сны мои под голубым, как утреннее небо, легчайшим пуховым же одеялом! С чуть мерцающим ночником-лилией на стене, серединка цветка похожа на каплю яичного желтка.
Как далеко вы теперь... И помутневшие зеркала трюмо, словно озёра,затянутые дымкой времени, - я больше не могу заглядывать в ваши глубины. И бархатные темно-коричневые камыши в деревянных вазах, притягивавшие меня невероятно своей шуршащей шероховатостью, - где вы? не погладить мне вас больше.
Однажды случилась катастрофа, - я так упоённо водила пальцами по камышовой головке, что та вдруг треснула и рассыпалась, давно стояла, видимо, - и внутри оказался совсем некрасивый, какой-то неряшливый белый пух с семечками... Тогда я плакала, что поломала красоту.
  Но главным в спальне был всё же одежный шкаф. Тоже величественный, как католическая исповедальня. И он был резной, по верху вился золотистый виноград с широкими узорными листиками. В шкафу было очень удобно сидеть и прятаться.
Плечики, плечики... На плечиках - диковинного покроя платья, на маме я никогда таких не видела. Ткани на ощупь удивительно приятные - тонкий крепдешин, батист, такая же тонкая шерсть - гладкая, в рубчик, в ёлочку. Пальцы помнят. Все это носилось, когда меня еще и на свете не было. А шито было мастерицами с соседних улиц. Многое вручную. Изящными стежочками. С плетёным кружевом, с выбитым ришелье.
Тогда уже всё это  просто висело в шкафу. И неистребимо пахло духами далеких лет- “Красной Москвой“, “Персидской сиренью“.
В моей взрослой жизни я с такими тканями и запахами практически не сталкивалась, натуральные материи заменили искусственные, грубые и неприятные.
  Под платьями, завернутые в холстинку, лежали соболиные шкурки. Их них так и не пошили ни шубы, ни манто. Только я играла с ними, развешивая, раскладывая, сидя на них в темной утробе шкафа.
За шкафом , на высоком табурете,с которого обычно мыли потолки на Пасху, рос в горшке толстый алоэ. Он любил тень. И тишину.
И хоть стоял у окошка, но оно было практически наглухо закрыто снаружи яблоневыми ветками с очень густой листвой.
Когда у меня что-то болело, с алоэ срезали большой, похожий на безголового зелёного дракона листок, усеянный по бокам пупырчатыми шипами, и давили из него тягучий вязкий сок или прикладывали мякотью к больному месту.
  Неторопливая провинциальная жизнь двигалась по раз и навсегда установленной орбите. И была полна ритуалов.
  Например, когда становилось холодно и слякотно на дворе, упаковывали окна, вставляя вторые рамы. Это было кропотливое дело. Щели рам нужно было замазывать специальной замазкой, а в пространство между ними часто выкладывались целые композиции - ватные сугробы, на них рябиновые кисти. Так что окно становилось снаружи принаряженным. Изнутри красоту видно было слегка, да и то только короткий период светового дня, потому что висел белый узорчатый тюль, а под тюлем еще и белые шторки- ришелье, их задергивали вечером, чтобы снаружи никто не мог заглянуть в окна. 
Внутренние  рамы заканчивались внизу узенькими желобками, куда стекала влага, если окно запотевало, и за долгую зиму эти желобки потихоньку наполнялись невесть откуда взятой житейской мелочью.
  По весне всё происходило в обратном порядке.
Как радовал весёлый блеск промытых рам, раздвинувший комнатное пространство, синева безоблачного неба и вкусный, влажный, чуть горький воздух, ворвавшийся в комнату из распахнутых окон.
  А в сентябре во всех домах, наш не был исключением, совершался один и тот же неизменный ритуал - квашение капусты.
Он был так же безмятежно нетороплив, насущен и прост, как и все остальные. Четыре сестры собирались в выходные в доме старшей, и на большой стол в прихожей выкатывались круглые белые капустные головы. Мелькали и пели острые-острые ножи, шинкуя соломкой хрустящую капустную плоть. Нашинкованные вороха высились зеленовато-белыми горками, и запах тмина витал по комнате, и сверху горок высыпалась яркая оранжевая соломка моркови. Пир красок, запахов и звуков.
Мы жевали сладкие кочерыжки, они скрипели на зубах.
А меж тем в коридоре запаривали специально принесёнными можжевеловыми ветками деревянную белую кадушку с железными новыми обручами. Внутрь бросали специально разогретые камни, а вырывавшийся пар ловили и запечатывали плотной холстиной, накидывая сверху еще и ватный плюшевый жакет.
  Капуста зимой - божественно вкусна. Я, правда, еще не успела тогда до конца оценить этот вкус, и все же его помню. Пошлёт за обедом тётя набрать капустки - и ноги в валенки, вылетаешь в коридор, поднимаешь камень, отодвигаешь мокрый  и льдистый деревянный кружок и нагребаешь целую тарелку! Внесёшь в комнату, поставишь на стол - прямо со льдинками, а тётя уже поливает сверху золотым пахучим подсолнечным, льняным, конопляным маслом! И эту остро пахнущую холодную вкусноту отправляешь в рот, заедая горячей рассыпчатой картошкой. Упоительно!
Ну, а пока щелкают ножи и рассекают капустные тела, я лежу себе на широких деревянных досках полатей, раскинутых над проходом из прихожей в кухню и смотрю из-под самого потолка на всю эту весёлую суету, слушаю разные истории, что рассказывают, не прерывая работы, мои тётки и мама, читаю “Мурзилку“, и мир так разумен, полон доброты и нерушим вовеки, вовеки.
Куда все делось?..