Трубицын Михаил

Алексей КОЛЯДОВ

НЕВЕРЬЕ И СТРАХ ПОПИРАЯ

Впервые я увидел Михаила Трубицына в редакции елецкой газеты “Красное знамя”, куда его только что зачислили корреспондентом промышленно-транспортного отдела. Он сидел за столом над неоконченной рукописью и с аппетитом уплетал морковку. Его старшая коллега, ветеран советской печати, разделявшая с ним длинный и узкий, похожий на гроб кабинет, смотрела на это с нескрываемым отвращением.
“Представляешь, - шепнула она мне на ухо, отозвав как бы по делу в коридор, - целыми днями жует что-нибудь овощное. Ну прям грызун какой-то! Дай мне волю – застрелила бы и не задумалась!”. Откровение газетной волчицы не волчицы, а дворняжки уж точно, позабавило и удивило: надо же было Мише так настроить ее против себя! И чем? Обычным вегетарианством? Или его неприятием спиртного, о чем, фыркая от негодования, сообщила она же. Понятно: непьющий репортер – такая же невидаль (древнейшая профессия обязывает!), как балерина-тяжеловес. Но не отстреливать же за это!? Нет, подумалось, тут что-то другое…
“Секрет полишинеля” недолго оставался секретом. Выяснилось: единственный беспартийный сотрудник редакции М.Трубицын оказался вдобавок ко всему еще и вольнодумцем. Конечно, времена были перестроечные, горбачевские, когда многое уже дозволялось. Но не в такой же степени, чтобы бросать тень на “славное” звание идеологического работника и все, столь же “святое” и, казалось, незыблемое! А Михаил это себе позволял, став одним из основателей и сопредседателем ассоциации избирателей, где кучковались самые отъявленные городские диссиденты. И пусть редакция не причисляла себя к бастионам надоевшего всем режима, неудобного сотрудника она как-то быстро и решительно отвергла.
К тому же писание заметок и репортажей он справедливо считал делом не самым важным в своей жизни, предпочитая ему то, что давно и властно занимало его целиком, — поэзию. Его стихи, навеянные вселенскими и восточными мотивами, иногда печатались, вызывая в основном недоумение и неприязнь: “Возносится больно! Писал бы, как все, – без заморочек!”.
Вытесненный к девяностым из газетчиков, Миша, впрочем, долго не унывал: устроился ответсекретарем в общество охраны памятников истории и культуры, а по выходным торговал книгами на рынке, прямо под окнами своего дома. Любимое его занятие в свободное время – политические тусовки. Автор этих строк уверен: пройдет время, и местные краеведы в своих опусах о революционных девяностых чаще всего будут называть его имя как активиста практически всех новообразованных партий, движений и обществ, начиная от “Демроссии” и “Демвыбора” и кончая НТС (Народно-трудовым союзом) и партией “зеленых”. Ну а на жизнь поэт зарабатывает журналистским пером в крошечной частной газетке, широко известной своей склочностью и крикливостью. Позицию издателя (он же главред) совершенно не разделяет, что доказал однажды, оставшись за него на пару недель. Малограмотный политлисток за это время превратился в совершенно иное издание, о чем не без улыбки вспоминают подписчики. Открыв свежий номер “Елецкой газеты”, вместо привычных бессмысленных “простынь” на первой полосе они увидели нечто фривольное и занимательное. Одни заголовки чего стоили: “Изучайте мат”, “Проституткам – надежную крышу!”, “Иисус – колдун ХХI века”… Тут слилось всё: и стремление, столь органичное для творческой личности, эпатировать обывателя, и протест против редактора-конъюнктурщика, и чисто либеральные пристрастия.
Появились небольшие заработки, появилась возможность издать свою поэтическую книжку. В ней – верность все тем же глобальным мотивам, о чем говорит и название: “От Ельчика до Брахмапутры”. Она – карманного формата, в белой мягкой обложке, тонка и невзрачна на вид, но повесомее “томов многопудья” иных рифмоплетов. Иногда открываю ее наугад и читаю что-то весьма меня трогающее, например:
“Не спасает ни водка, ни йога: одряхлел “атакующий класс”… Имя этой страны – Безнадега. Русь, зачем ты оставила нас? Где заступники, где обереги? Мы несем свой бессмысленный крест. Над погостами – белые снеги, да развалины строек окрест. Обветшали победные стяги. Наша совесть – в свинцовом долгу… Сколько было напрасной отваги, красной крови на белом снегу! Вот и “комми” пора в путь-дорогу – в пыль анналов, на самое дно. Маркс не явится вам на подмогу. Уходя, допивайте вино!”.
Или такое, уже много лет созвучное моей душе:
“Но прекрасней, чем молодость,– зрелость. Опостылело вдруг каратэ, за “Кайрат” и Кижи отболелось, отоснилась Доронина Т. Отряхнув мишуру, выявляю в море связей единый закон. И уже не вздохну с журавлями, не взойду с рюкзаком на перрон. Не сочту неразумно-случайным ни венец, ни острог, ни склероз, созерцая с привычной печалью перфокарту восторгов и слез... Нет на свете ни тайны, ни чуда, лишь друзья и враги – до конца. Есть за что умереть. А покуда – выше стяги, моя крепостца!”.
В крупном городе, тем паче в столице Михаил, наверно, был бы не столь заметен среди себе подобных. Хотя кто знает: среда ведь не только нивелирует, но и возносит до небес! В провинциальном же мещанском городке, где дарования, тем более столь оригинальные, наперечёт, он как некий утес, о который разбивается бездуховность. А поэтому так и хочется сказать, невольно откликаясь на его строки: “Ну да, Миша, всегда есть за что умереть! Но лучше жить и радовать других. Самим фактом своего небезгрешного, но точно уж не подлого существования”.